часы; на­полненные свежей, невысохшей еще под солнцем росой, пением райских птиц в зарослях волшебных цветов, плес­ком ленивой волны и скрипом мокрого камня под башмаком скромного путешественника; о Нинель, не разменивай эти утренние часы прохлады и неги на гнев; не порти и себе, и мне настроение; не порти его и этим уважае­мым людям (жест в сторону Б а й б а к о в ы х), при­бывшим издалека в нашу обитель неги и тишины, в надеж­де насладиться местным покоем и открыть для себя что-нибудь новое, тихое, вечное; такое, что в суете и гу­ле большого города сделать просто немыслимо.

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а(разъяренно, превращаясь в тигрицу). Я тебе покажу обитель неги и тишины; я тебе покажу открыть себе что-нибудь новое, тихое, вечное; я, как сестра, заменившая тебе покойную мать, покажу наконец суету и гул большого столичного города! ты как миленький у меня позабудешь провинциальную глушь и бесплодное созерцание; ты сейчас сознаешься мне во всех своих преступлениях против семьи; против несчаст­ных и бедных родственников, сытых уже по горло и твои­ми булыжниками, и твоей облезлой собакой, и твоим бес­полезным, вечно штормящим морем; годным разве что на туман поутру, да на вечный шум днем и ночью!

К о з а д о е в(внезапно вмешиваясь). Однако, Нинель, за­мечу тебе, что ты решительно не права. Причем тут веч­ный шум днем и ночью, который, якобы, издает бесполез­ное море? я, как бывший моряк (поправляет фуражку с ко­кардой) и капитан дальнего плавания, решительно с то­бой не согласен в этом вопросе; конечно же, я не сов­сем одобряю образ жизни и поведение Иосифа Францевича, но все же и в его словах есть доля истины; особенно когда говорит он о красоте того самого моря, которое, Нинель, ты так сильно ругаешь; вообрази только себе: раннее утро, палуба стремительного и легкого корабля, белоснежные паруса, надутые легким бризом, крики чаек, летящих вровень с волной, брызги пены, падающие за поднятый брезентовый воротник, скрип старой, но проч­ной деревянной обшивки…